Вкрасе

Гурий Захаров менее всего ретроспективист или, как еще говорят, пассеист. Он, безусловно, сын своего, двадцатого века.

Дыхание современности, ее напряженно пульсирующий ритм ощущается почти во всех его произведениях. Даже, казалось бы, в самых камерных, сугубо «семейных». Так, эстами «Московский ужин» кажется отнюдь не замкнутым - он крепко связан незримыми нитями с большой жизнью, с законным миром. Здесь все представлено в каком-то подвижном свете, словно сами стены комнаты подвижны, и вся она насквозь пронизана какими-то идущими издали лучами, продуваема, так сказать, сквозняками современности.

Нечто аналогичное относится и к «Большому интерьеру», показательно само название которого. Это действительно большой интерьер, большой не по кубатуре занимаемого пространства и не только по размерам эстампа, но и по вызываемому ощущению того, что живет за стенами комнат и подчиняет все домашние вещи резким и энергичным современным ритмам.

Эти ритмы, ритмы неожиданных столкновений, еще активнее дают о себе знать в городских пейзажах Захарова. Характерно, что у него довольно часто повторяется мотив поворота, уличного перекрестка, то есть какого-то пластического сбоя, таящего в себе беспокойство движения. Даже в «ленинградских» эстампах художник изображает не широкие и спокойные невские набережные, не прямые проспекты, а места с архитектурой, включающей криволинейные формы: «Певческий мост», «Конюшенный мост» и так далее. (И это несмотря на то, что «волшебный и царский» Петербург - Ленинград показался художнику городом, в котором искусство «окаменело».) А уж на московских, но счастливому выражению Сергея Есенина, «изогнутых улицах» Захаров чувствует себя полноправным хозяином. Здесь он «разговаривает» с каждым домом, с каждым памятником прошлого запросто, по-свойски, впрочем, никогда не фамильярно.