Вкрасе

Работая в технике гравюры, которая, по словам А. Остроумовой-Лебедевой, не терпит неопределенности, Захаров умеет ценить ясность силуэта, строгую чеканность граней особенно в изображении архитектурных мотивов. В известном смысле гравюра требует большей досказанности. В живописи маслом или акварелью художник может не вычерчивать линий этажей, не пересчитывать всех окон, ограничиваясь несколькими ударами кисти, намеками. (Вспомним, к примеру, прелестные ленинградские пейзажи В. Пакулина.) Гравер, не располагающий клавиатурой цветовых отношений, естественно определяет предмет прежде всего за счет его линейной характеристики. Он должен построить дом, как дом. Но как при этом уйти от назойливого документализма, от скучной дотошности изобразительного репортерства? Одним из могучих средств решения этой проблемы и является композиционно-пластическое переформирование мотива, соответствующее внутреннему строю чувств художника, тому волевому началу, которое он хочет выразить. И здесь ритмическая организация картины диктует свою логику. Вертикали могут оказаться вовсе не вертикальными, а наклонными, параллели - вовсе не параллельными. Все линии как бы находятся в движении, в процессе поисков согласия между собой.

Но именно это и нарушает иллюзию чисто зрительного, эмпирического восприятия. Мотив предстает освобожденным от тяготения обыденности, от груза прозаизма. Изображение при всей его графической определенности переводится в план некоего воспоминания. Наклонные дома как бы проплывают, подобно наклонным фигурам на эскалаторе метро, в нашем представлении или мы сами движемся, проходя мимо них. Ведь в самом деле, вертикали, выходящие на периферию нашего поля зрения, воспринимаются нами скошенными, как бы сваливающимися назад. И художник подчеркивает этот эффект, сгущает впечатление, словно сжимая, спрессовывая изображаемое пространство. Зритель начинает ощущать свою активность, «входя» в картину, «продвигаясь» в ней, фокусируя в себе все окружающее.