Начиная с «Автопортрета в Бухаре» 1965 года в работы Захарова проникает добрая, согревающая улыбка. Вдруг выясняется, что художник, воодушевляемый строгой торжественностью классицизма, может быть шутником и даже озорником. Пристрастие к Баратынскому и Тютчеву дополняется открытием Гейне; а у Пушкина можно найти и то и другое.
Спектр иронии Захарова достаточно широк: от легкого, еле заметного юмора («Московский ужин») до веселого, хотя и никогда не злого гротеска («Котельническая набережная», 1972; или «Яуза», 1970; «Марксистская улица», 1967). Кажется, сама композиция таких листов, как например, «Рождественский бульвар» (1970) гротескно заострена.
Прелестен по автоиронии лист «Жизнь поэта» (1971), где в облике героя нетрудно угадать черты самого художника. Он изобразил себя блаженно отяжелевшим после слишком обильного обеда и возлежащим на травке; над его головой витает колесико нимба. И словно бы вся земля для «поэта» накренилась и вот-вот готова и вовсе запрокинуться в его послеобеденных грезах. Но на этой земле согбенно трудится человек...
Конечно, взгляд художника на жизнь остается глубоко серьезным. Шутка же - всего лишь одна из граней серьезности, оттеняющая ее главный смысл. Это необходимая в кушанье щепотка перца.
В общем ирония у Захарова - противовес романтике, придающая ей достоверность и сдерживающая полет фантазии, если он становится уж очень стремительным. Чрезвычайно характерен в этом отношении лист «Похороны на Таганке» (1967). Рассказывая о нем в своей статье «Все листы автобиографичны». Захаров приводит любопытное высказывание одного из литературных «куриалов, назвавшего «Похороны на Таганке» - сатирой, а его, Захарова,- «воинствующим безбожником». При этом художник замечает, что сатиры он не делал, а хотел передать «наследственные связи» между людьми, живущими и ушедшими, и подчеркивает, что поводом к созданию гравюры «послужил действительный факт».
| < Prev | Next > |
|---|