Вкрасе

Степень условности графического языка узаконивает откровенную метафоричность образа. Тут даже нет никакой нарочитой демонстрации - просто спокойное подведение итогов, использование принципов, сложившихся на протяжении многих лет творческой практики.

Действительно, разве логика мышления художника не приводит его на каждом шагу к совмещению разных планов, и в конечном счете к созданию образов-кентавров? Корень, отдаленно похожий на поверженного зверя («Мыс Пицунда»); женщины в платках, держащие на плечах коромысла с ведрами и напоминающие распустивших крылья птиц («Зимние разговоры», 1971); дерево, подобное сказочному опахалу или павлиньему хвосту («Пейзаж с большим деревом», 1971) - это ли не образы-кентавры? Образы уподобления, смысловые перенесения, метафоры?

Нельзя не отметить, что творческое развитие Захарова лежит в русле эволюции всего советского искусства последнего двадцатилетия. Если в период второй половины 1950-х и начала 1960-х годов одной из наиболее характерных тенденций было стремление проверить искусство действительностью, «заземлить» его, то в последующий период усилилась тяга к образному синтезу, к поэтическому претворению мира. Таким образом реалистическая установка корректировалась лирико-романтической. Искание правды у творчески наиболее активных художников стало все более одушевляться исканием поэзии.

В этом общем движении искусства Гурий Захаров шел тем особым путем, который наиболее соответствовал его натуре, не склонной к крайним увлечениям, его основательности и здравости. Прибегая к несколько условному разделению, можно сказать, что в первый период прозаическая ориентация художника умерялась склонностью к возвышенному слогу классицизма. Во второй - романтика прицела в творчество художника свою сестру - иронию.